Томас вспоминал один из таких званых обедов. Он сидел за компьютером в своей комнате для занятий, расположенной на первом этаже, прямо под спальней матери – если она звала его, здесь он мог ее слышать. Тяжелые угольно-черные портьеры – светомаскировка времен Второй мировой войны – пропускали в комнату только несколько тонких лучиков утреннего солнца. Он опустил портьеры на всех окнах в доме.

Он с радостью погасил бы солнце и погрузил во тьму весь мир. Свет – для живых. Для мертвых – тьма. Теперь этот дом – дом мертвых.

Был вторник, десять тридцать пять утра. Он, как обычно, не спал всю ночь. Хотя не совсем как обычно – его мать умерла, и поэтому ничего и никогда уже не будет как обычно. Все изменилось. Прошлое – это другая страна. Но чтобы попасть в новую страну, недостаточно просто перейти границу. Нужно закончить некоторые дела. Путешественники собирают чемоданы перед тем, как отбыть. Завершить дела – все равно что собрать чемоданы.

Он поразмыслил над метафорой и счел ее неплохой. Чемоданы или…

Он отклеил от запястья пластырь и посмотрел на ряд следов от зубов. Эта сука редакторша укусила его вчера вечером на стоянке. Человеческие укусы опасны – опасней собачьих, опасней, чем впившийся в руку ржавый гвоздь. Следовало сделать противостолбнячный укол, но он был слишком занят. Как он в одиночку справится со всем, что нужно еще сделать?

Томас потер усталые глаза и, оторвавшись от дневниковых записей на компьютерном экране, посмотрел на постер над столом. С постера на него смотрела мать. В этой комнате не было ни одного уголка, который не напоминал бы о ней. Каждый дюйм стен покрывали ее забранные в рамки фотографии, постеры, афиши, посвященные ей стихи. Этот постер был его любимым. Она пренебрежительно смотрела в камеру сквозь волнистые светлые волосы, капризно надув губки и вызывающе выставив ногу в черном чулке из открытой двери спортивного «ягуара ХК120». Ее юбка задралась недопустимо высоко, приоткрыв или почти приоткрыв (он никогда не мог сказать с уверенностью) обнаженное бедро.