– Нр-х-вится. Э-кх-легантно.

– Ты говоришь это не только для того, чтобы мне было приятно, Тина?

– Нет-т.

Он улыбнулся такой светлой улыбкой, что на секунду она поверила, что все закончится хорошо.

– Рубашка от «Салки», – сказал он. – Они делают удивительный батист, очень приятный телу. Одежду мне всегда подбирала мать. Я выгляжу так, как она хотела, чтобы я выглядел. Тебе нравятся мои туфли?

Тина согласно захрипела в ответ.

– Гуччи. Их трудно достать, потому что они пользуются огромной популярностью. Если кому-нибудь нужны такие туфли, он заказывает их заранее, иначе, когда придет следующая поставка, ему ничего не достанется – их все разберут. – Он повернулся и вышел из поля зрения Тины. – А теперь послушаем музыку. Никто не возражает?

В комнату ворвался церковный хорал, который, как казалось Тине, звучал одновременно со всех сторон – с пола, потолка и четырех стен. Томас Ламарк снова подошел к ней, и руки его опять были в синих хирургических перчатках. Он улыбался, его глаза, мечтательно возведенные к небесам, говорили, что он унесен из этой темницы звучанием строгих аккордов и высоких чистых голосов в невозможную высь.

Он танцевал, подчиняясь какому-то внутреннему ритму, идущему вразрез с музыкой, и, словно дирижерской палочкой, размахивал в воздухе щипцами. Затем он склонился над Тиной, дыхание которой перехватило от ужаса, взял щипцы поудобнее и раскрыл их зев. Зуб вышел с хрустом и куском корня.

Музыка, словно подушка, втянула в себя ее крик.