Одни утверждают, что роман протекал бурно и к взаимному удовлетворению, а другие их большинство - говорят, что "столичную штучку" постигла крупная неудача. Наиболее распространенная версия такая. Чернышев улетел в Москву на прием к министру, и Корсаков, быстро оценивший самобытную прелесть Маши, с ходу повел атаку на крепость, которую счел слабо защищенной: таскал охапки цветов, конфеты и духи, прозрачно намекал на чувства. Но всякий раз Маша оказывалась то в обществе детей, то совсем некстати заходила подруга и, черт бы ее побрал, надолго устраивалась пить чай.

Не знаю, где здесь правда, а где вранье, но, если даже Корсаков и потерпел неудачу, это ничуть не роняет его в моих глазах - никто из "лещей" не мог достоверно похвастаться Машиной благосклонностью, хотя вели осаду многие. Поговаривали, правда, что успеха добился Н., актер местного драмтеатра, и в доказательство приводили здоровый фонарь под глазом, из-за которого было сорвано три спектакля. Но сам Н., мой старый знакомый, как-то в сердцах выругался: "Типичная зажигалка! Подожжет, а сама ледяная. Ну ее к лешему, зря время потратил". О происхождении фонаря, однако, он тактично умолчал.

Нет, все-таки думаю, что вранье: к выявленным "лещам" Чернышев относится с великодушным презрением, а к Корсакову хотя и скептически ("знаем мы этих теоретиков!"), но с осторожностью, не наступая на самолюбие.

Рядом с Корсаковым сидел его аспирант Никита Кутейкин, рыжий малый лет двадцати семи, в роговых очках, за которыми прятались глаза отменнейшего плута. Говорил он мало, но далеко не безобидно: если кто-то высказывал банальнейшую мысль, Никита с подчеркнутым уважением смотрел на него, смакуя, повторял и почтительно спрашивал что-нибудь вроде: "Это не из древних? Кажется, столь же любопытную мысль я встречал у Сенеки".