Все мы бываем исключительно благоразумны, давая советы другим. Для нас это легко и просто - делиться своей мудростью, когда не затрагиваются интересы нашей священной особы. Будь на моем месте другой человек, я толкнул бы его локтем в бок и посоветовал с минуту поворочать мозгами, ибо лучше прослыть тугодумом, чем сразу же раскрыть пасть и совершить непоправимую глупость.

Между тем именно так я и поступил. Ермишин потом рассказывал, что я напыжился, как индюк, и не просто ответил, а с чудовищным апломбом изрек: "Безусловно, Алексей Архипыч, это для меня вопрос решенный". Кем решенный, когда, почему? Спустя мгновение я обзывал себя авантюристом, болваном и последним ослом, но было поздно. Чернышев, сатанински сверкая глазами, тут же расхвалил меня капитанам ("отменнейший журналист, ас, в Москву переманивают!"), соврал, будто моя книжка у него настольная ("очерки, а читаешь, как детектив, оторваться невозможно!"), и в заключение объявил, что с таким парнем, как я, не пропадешь. В этой неумеренной хвальбе слышалась столь откровенная насмешка, что мне бы тут же обратить все дело в шутку, но я лишь зарделся, смущенно хихикнул ("Как дамочка от комплимента", - припомнил Ермишин) и следующим вопросом окончательно закрепил петлю на своей шее:

- Значит, если экспедиция состоится, возьмете?

- Считай, взял, - кивнул Чернышев. - Все равно буду набирать балласт. - И, нагнувшись, задышал мне в ухо: - Неужели думаешь, такого леща на берегу оставлю?

Об этом совещании прослышали наверху, затребовали информацию, и вскоре Чернышев по просьбе министра отправил ему докладную записку. А еще через три месяца "Семен Дежнев" с членами экспедиции на борту вышел в Японское море. НАЧИНАЮ СОСТАВЛЯТЬ ДОСЬЕ

Я лежу на верхней койке и считаю слонов, вот-вот начну пятую сотню - даже не во всех африканских заповедниках есть такое стадо. Обычно на третьем-четвертом десятке я засыпаю, но "Семен Дежнев" переваливается с боку на бок, как перекормленная гусыня, а койка и переборки содрогаются от могучего храпа Баландина.